ashpi (ashpi) wrote,
ashpi
ashpi

Categories:

О сборниках в Интернете и о тоталитаризме в Спарте

В сети Интернет на страницах библиотеки Elibrary выставлены еще 5 сборников научных статей, изданных нашей кафедрой в 1993 - 2003 гг. Опубликованные в свое время небольшими тиражами, они давно стали библиографической редкостью. Между тем, в них есть оригинальные исследования по проблемам всеобщей истории и международных отношений, которые не утратили свой актуальности и по сей день. В январе-феврале этого года уже были выставлены первые три сборника кафедры, изданные в 1998 - 1990 гг. Полные тексты всех этих изданий теперь можно найти на страницах Электронно-библиотечной системы АлтГУ. Кафедра всеобщей истории и международных отношений благодарит сотрудников научной библиотеки АлтГУ за проделанную ими большую работу.

В качестве приложения - текст статьи из сборника за 1997 г. - К вопросу о "спартанском тоталитаризме"

Статья эта не только не устаревает, но где-то даже и актуализируется. Увы.

Thumbnail


***

Ю. Г. Чернышов
К вопросу о «спартанском тоталитаризме
» // Исследования по всеобщей истории и международным отношениям. Барнаул: изд-во АГУ, 1997. С. 3—15.


В мае 1997 г. в Институте всеобщей истории Российской Академии Наук состоялась конференция Всероссийской ассоциации антиковедов «Власть — человек — общество в античном мире». Как и на прежних подобных встречах, немало дискуссий вызвал вопрос о том, насколько применимы современные социологические и политологические категории при оценке явлений древней истории. Одним из импульсов к этой дискуссии послужил наш доклад на тему «Афины и Спарта: “открытое” и “закрытое” общества?». В ходе дискуссии обозначились не только разные взгляды на политические системы двух крупнейших греческих полисов, но и разные толкования таких, казалось бы, понятных терминов, как «демократия» и «тоталитаризм». Между тем давно замечено: спорные вопросы иногда имеют свойство исчезать сами собой, если люди договариваются о терминах. Поэтому мы решили подробнее остановиться здесь на терминологическом аспекте, уделив внимание вопросу о корректности распространенного в современной литературе определения «спартанский тоталитаризм».

Еще античные авторы заложили основы традиции противопоставления Афин и Спарты как двух полисов, резко различавшихся по степени предоставленной гражданам свободы. Если одни объясняли славу Афин как крупнейшего экономического и культурного центра Эллады наличием у афинских граждан максимально возможной в то время свободы, то другие превозносили суровую систему ограничений в Спарте как залог военной мощи и устойчивости данного государства. С тех пор дихотомия «Афины — Спарта» стала неизменным атрибутом самых разнообразных философско-политических концепций, авторы которых были озабочены не столько достоверной реконструкцией конкретно-исторических реалий, сколько интерпретацией проблем современной им политической жизни.

Так, Спарта как образец «недемократического» государства привлекла пристальное внимание немецкого историка Роберта фон Пельмана, создавшего в конце прошлого века фундаментальный труд по истории «античного коммунизма и социализма»1. Р. Пельман справедливо признавал, что сохранившиеся источники нередко доносят до нас искаженно-идеализированный образ Спарты, однако это не помешало ему определить спартанское устройство как «государственный социализм», при котором личность всецело подчинена государству. «Цели государства, — писал он, — насильственно навязывают направление каждой личной жизни: за гражданином не признается право ни на какое другое образование или призвание, кроме одного — быть воином. Государство каждому определяет его деятельность…, навсегда обеспечивает за собой обладание личностью гражданина, угрожая смертью эмигрантам и вообще сильно ограничивая свободу передвижения… Государственный социализм есть естественный и необходимый коррелят общин военного типа… Форма этого социалистического строя… определялась исключительно тем, что и в мирное время по возможности сохранялось лагерное устройство»2.

Первая половина XX в. ознаменовалась масштабными социальными экспериментами, неожиданно придавшими особую актуальность данной тематике. Идеологи нацизма явно ощущали нечто близкое и «родственное» в спартанских порядках3. Их противники также обратили внимание на это удивительное сходство. Так, Бертран Рассел со свойственной ему категоричностью писал: «Для нас спартанское государство представляется в миниатюре образцом того государства, которое установили бы нацисты, если бы они одержали победу»4.

К сходному выводу пришел и Карл Поппер, создавший в 1938—1943 гг. свой знаменитый труд «Открытое общество и его враги». Хотя эта книга, по признанию самого автора, «была направлена против нацизма и коммунизма, против Гитлера и Сталина, которых пакт 1939 года сделал на время союзниками»5, однако вся ее первая часть была посвящена Платону как одному из первых идеологов «закрытого общества». Согласно теории Поппера, Спарта (которую идеализировал Платон) и Афины олицетворяют собой два универсальных типа общественного устройства, проходящие через всю историю человечества: «В дальнейшем магическое, племенное или коллективистское общество мы будем именовать закрытым обществом, а общество, в котором индивидуумы вынуждены принимать личные решения, — открытым обществом»6.

Недостаточная четкость этих определений весьма характерна для того периода западной историографии, когда еще только начинала формироваться научная концепция тоталитаризма. Сам Поппер, кстати, уже употреблял термин «тоталитаризм», причем нередко использовал его в качестве синонима понятия «закрытое общество». Называя Спарту «тоталитарным полисом», он выделил несколько «принципиальных линий спартанской политики» (защита косного племенного строя, антигуманизм, автаркия, антиуниверсализм и др.), которые, по его мнению, «в основном сходятся с тенденциями современного тоталитаризма»7. Подобное идеологизированное и аморфное толкование термина «тоталитаризм» было характерно и для ряда других работ послевоенного периода, в которых Спарта безоговорочно ставилась в ряд тоталитарных государств. Так, Мари — Луиза Бернери, говоря о влиянии образа Спарты на историю идей, заключала: «Революционеры, гуманисты, реформисты и коммунисты, от Гаррингтона до Мабли, от Кампанеллы до Марата, от Наполеона до Сталина, — все они черпали вдохновение из этого самого совершенного примера тоталитарного государства»8.

К сожалению, подобная «легкость» в употреблении термина «тоталитаризм» встречается и в некоторых современных отечественных исследованиях. Даже такой крупный специалист, как Ю. В. Андреев, в свое время критиковавший К. Поппера за концепцию «спартанского тоталитаризма»9, в более поздней работе приходит к выводу о том, что «государство в Спарте как бы ассимилировало, растворило в себе и само общество, и всех составляющих его индивидов, что с полной очевидностью свидетельствует о его тоталитарном характере». Симптомами этого, по мнению исследователя, были следующие негативные явления: «застывшая на точке замерзания экономика, почти абсолютная изоляция государства от всего внешнего мира, бесцеремонное вмешательство властей в частную жизнь граждан, подавление личной инициативы во всех ее формах и проявлениях, нивелировка человеческой индивидуальности под тяжелым прессом “ликургова законодательства” и, наконец, как прямое следствие всего этого — беспросветная политическая реакция и страшная культурная отсталость»10. Столь эмоционально насыщенная характеристика, на наш взгляд, нуждается в уточнении, поскольку она не только «сгущает краски», но и не дает нам, как и в предыдущих случаях, научно определенного содержания термина «тоталитаризм».

Разумеется, нельзя забывать, что для отечественных исследователей было проблематичным найти такое определение в литературе, вышедшей более 10 лет назад: все классические работы по данной теме либо отсутствовали в наших библиотеках, либо находились в «спецхранах». Лишь в последние годы широкая читательская аудитория получила возможность ознакомиться с трудами Т. Адорно, Х. Арендт, Р. Арона, З. Бжезинского, М. Джиласа, И. А. Ильина, К. Фридриха, Л. Шапиро, Ф. Хайека и других авторов, выводы которых, разработанные преимущественно на примерах гитлеровской Германии и сталинского СССР, продолжают оживленно обсуждаться11. Современные теории тоталитаризма, при всех их различиях, позволяют выделить целый комплекс специфических признаков данного исторического явления.

На наш взгляд, в предельно краткой формулировке эти признаки можно представить так: 1) насаждение в обществе квазинародной и квазирелигиозной идеологии, которая претендует на абсолютную истину, провозглашает необходимость ломки старого порядка, уничтожения «врагов», полной мобилизации сил для скорого достижения утопической цели; 2) легальное применение террора для подавления инакомыслия и оппозиции, для возможно большей унификации индивидов и использования их в соответствии с целями официальной идеологии; 3) бюрократизация общества, установление жесткого контроля государства над экономикой, политикой, средствами массовой информации и культурой; 4) подчинение бюрократического аппарата дисциплинированной, иерархически организованной партии «нового типа», которая фактически срастается с государством; 5) подчинение этой партии могущественному харизматическому лидеру, в почитании личности которого проявляется культ власти.

Разумеется, было бы нелепым пытаться «примерить одежду» XX века на то патриархальное общество, которое существовало в Спарте две с половиной тысячи лет назад. Там не было и не могло быть ни партий «нового типа», ни развитых технических и бюрократических средств контроля над обществом. К тому же оппоненты могут возразить: речь идет о признаках «зрелого» тоталитаризма, в то время как это историческое явление имеет длинную предысторию. По мнению известного востоковеда Л. С. Васильева, тоталитаризм является одной из модификаций структуры восточного деспотизма с так называемым «азиатским способом производства»12. Кстати, спартанское общество по ряду пунктов (в частности, положению илотов — государственных рабов, которые больше напоминали средневековых крепостных или восточных людей «полурабского типа») явно имело черты сходства с азиатскими деспотиями. Может быть, корректнее говорить, что Спарта явилась одним из отдаленных исторических прототипов тоталитаризма, который в «зрелом» виде представляет собой специфическое явление XX века?

Такая постановка вопроса, на наш взгляд, гораздо более оправданна, чем попытки навесить на Спарту готовый «тоталитарный» ярлык. Однако требования научного подхода заставляют нас в этом случае поднять еще, как минимум, два вопроса. Первый из них связан со степенью достоверности всего комплекса той источниковедческой информации о Спарте, которой мы располагаем. И здесь ни один серьезный исследователь не может пройти мимо так называемой проблемы «спартанского миража», подробно освещенной в работах Ф. Олье, Э. Тигерстедта и ряда других исследователей13. Дело в том, что большинство античных авторов, донесших до нас описание «общины равных», жили намного позже описываемых ими событий, причем в их описаниях отчетливо прослеживается элемент утопической идеализации (Платон, Ксенофонт, Плутарх и др.). В настоящее время специалисты (опирающиеся, в частности, на данные археологических раскопок) подвергают серьезным сомнениям всю традиционную схему спартанской истории, согласно которой специфический уклад «общины равных» был уже в раннеархаический период раз и навсегда определен «законами Ликурга»14. В действительности это произошло, скорее всего, лишь после окончательного подчинения спартанцами Мессении, т. е. не ранее VI в. до н. э.

Особую важность в проблеме «спартанского миража» представляет для нас то, что многие авторы, идеализировавшие Спарту, были отнюдь не чужды тенденциям «протототалитаризма» или, лучше сказать, «государственничества», этатизма. В одной из специальных работ мы уже рассматривали этот феномен на примере Платона, снискавшего у некоторых исследователей славу первого теоретика тоталитаризма15. Несколько иная, но близкая к этой тенденция была характерна для Плутарха, увлеченного платоновским «пафосом общественного устроения» и написавшего биографию Ликурга в жанре своеобразного «утопического романа»16. Сама компоновка материала у этих авторов, захваченных мифическим образом гармоничного государства, создает в воображении читателей картину, весьма далекую от реальности.

Исследователи, как правило, признают этот уклон, но затем тут же используют элементы данного мифа при построении научных концепций, поскольку иных, более объективных источников, почти не сохранилось. Одним из немногих античных авторов, критически оценивавших государственное устройство Спарты, был Аристотель. Именно у него содержится точное психологическое наблюдение, развеивающее идеальный ореол спартанского целомудрия: поскольку по отношению к гражданам в Спарте предъявляются слишком строгие требования, они, «не будучи в состоянии выдерживать ее, тайно, с обходом закона наслаждаются физическими удовольствиями». Аристотель же обратил внимание на «детский» способ избрания эфоров и геронтов, а также на то, что эти должностные лица «бывают доступны подкупу» (Aristot., Pol., 1270 а — 1271 b). Тем не менее, как справедливо отметил Б. Рассел, «в воображении людей сохранилась не Спарта Аристотеля, а мифическая Спарта Плутарха и философская идеализация Спарты в “Государстве” Платона»17.

Итак, можно ли, исходя из данных сохранившихся источников, считать Спарту историческим прототипом тоталитарных государств XX века? Ответить на этот вопрос в письменной форме. было предложено студентам 1 курса исторического факультета АГУ весной 1997 г. Достаточно показательно то, что большинство из них дали однозначные утвердительные ответы. В обобщенном виде их аргументы сводились к следующим положениям.

Государство в Спарте осуществляло тотальный контроль не только над общественной, но и над личной жизнью граждан, вмешиваясь в бытовые вопросы (отсутствие свободы в выборе профессии, обязательное участие в совместных трапезах — сисситиях, простая одинаковая одежда, запрет на владение золотом и серебром, запрет на использование при строительстве дома каких-либо инструментов, кроме топора и пилы и т. д.), в брачно-половые отношения (узаконенные пережитки кросс-кузенного брака и др.) и воспитание детей (уничтожение слабых младенцев; строжайшее воспитание в «стадах» — агелах с семилетнего возраста и т. д.). Жизнь гражданина всецело была подчинена интересам государства.
Принцип последовательного коллективизма и подавления индивидуальных начал распространялся и на отношения собственности: спартиаты получали лишь в пользование участки земли вместе с прикрепленными к ним илотами; они не могли продать ни землю, ни илотов. Проявлением этой же тенденции к ограничению частной собственности был обычай пользоваться чужим имуществом (пищевыми припасами, собаками, лошадьми, илотами).
Широкое использование в общественной практике террора и насилия (по отношению к илотам наиболее ярко это проявлялось во время периодически проводившихся криптий, когда уничтожались наиболее сильные и потому потенциально опасные рабы, а по отношению к гражданам — в самой системе воспитания, основанной на «кулачном праве» и жестоких телесных наказаниях).
Закрытость, искусственная замкнутость спартанского общества, стремление к экономической и культурной автаркии (запрет гражданам селиться вне государства, ограничение контактов с иностранцами, использование «неконвертируемых» железных денег, неразвитость ремесла и торговли, отторжение чужеземных влияний и т. д.).
Милитаризация всей жизни спартиатов (фактически они постоянно находились в положении воинов, живущих в военном лагере) и агрессивная, «империалистическая» внешняя политика Спарты (подчинение Мессении, создание Пелопоннесского союза, конфликт с Афинской архэ и установление гегемонии в Греции после победы в Пелопоннесской войне).

Напомним, что здесь приведены аргументы, которые, по мнению большинства студентов, позволяют считать Спарту прообразом тоталитарных государств XX века. Между тем, сопоставление этих аргументов с перечисленными выше признаками «зрелого» тоталитаризма отнюдь не располагает к столь однозначному выводу. На это обратили внимание лишь немногие студенты, склонные к более глубокому и многостороннему анализу. Их вывод сводится к заключению: в Спарте наблюдались отдельные «протототалитарные» тенденции, однако в целом вряд ли целесообразно пытаться объяснить специфику спартанского общества, используя концепцию тоталитаризма. Основными аргументами, приведенными в пользу этой точки зрения, были следующие.

В Спарте не было никакой «революционной» идеологии, которая отвергала бы традиционную религию, провозглашала бы некую утопическую цель и т. д. Не было там и ничего подобного политическим партиям, тем более партиям тоталитарного типа.
Не следует считать спартанское общество бюрократизированным: напротив, государственный аппарат был крайне неразвит, и функции контроля во многом выполняла сама община граждан.
Если в тоталитарных государствах, как правило, на вершине пирамиды государственной власти стоит могущественный харизматический вождь, то форму правления в Спарте даже трудно назвать монархией: там правили одновременно два царя, власть которых была в значительной мере ограничена и напоминала власть высших должностных лиц (наподобие консулов в Римской республике).
В Спарте действовали народное собрание и выборные органы власти, создававшие систему сдержек и противовесов. Не случайно античные авторы говорили о «смешанном правлении»: Платон рассуждал о смешении элементов демократии и тирании (Plato, Legg., IV, 712 d); Аристотель находил смесь демократии и олигархии (Aristot., Pol., 1294 b), а Плутарх считал герусию органом, который уравновешивает тиранию в лице царской власти и демократию в лице народного собрания и эфората (Plut., Lyc., 5).
Спарта, несмотря на всю свою специфику, обладала важнейшими атрибутами полиса, сближавшими ее с Афинами и другими греческими городами-государствами (античная форма собственности, категория гражданства, выборность должностных лиц, отсутствие деспотии, особая система идейных и культурных ценностей гражданской общины и т. д.).

На наш взгляд, второй подход с исторической точки зрения безусловно более оправдан, чем первый. Некоторая «замороженность» спартанских общественных институтов объясняется, очевидно, не воплощением в жизнь тоталитарных замыслов Ликурга, а вынужденной попыткой консервации архаических общинных институтов, дававших выработанные предшествующими поколениями надежные способы поддержания высокой степени сплоченности и боеспособности коллектива. Завоеванием Мессении спартанцы сами поставили себя в условия, когда именно эти качества стали главным залогом выживания общины перед лицом постоянной угрозы со стороны соседей и живущих на завоеванных землях многочисленных илотов.

Всякий полис, как известно, был основан на сочетании коллективистских (общинных) и индивидуалистских начал. Но если в Афинах со временем резко выросла роль частной инициативы, процветавшей в условиях открытости, демократизации политического строя, расцвета культуры, бурного развития мореплавания, ремесел и торговли, то в Спарте маятник качнулся в противоположную сторону — в сторону закрытости, натурализации хозяйства, милитаризации и «коллективизации» всех сторон жизни. Афины и Спарта, таким образом, представляют собой лишь как бы две крайние точки в движении одного и того же «полисного» маятника.

Весьма интересно то, что сложившаяся разница между двумя полисами прекрасно осознавалась уже современниками. Для иллюстрации мы позволим себе процитировать отрывок из приведенной у Фукидида речи коринфского посла, побуждавшего спартанцев начать военные действия против афинян: «Вы, по-видимому, вовсе не приняли в расчет, что представляют собой те афиняне, с которыми предстоит вам борьба, до какой степени они во всем отличаются от вас. Афиняне любят всякие новшества, отличаются быстротой в замыслах и в осуществлении раз принятых решений; вы же, напротив, стремитесь к тому, как бы сохранить существующее, не признаете ничего нового… Афиняне решительны — вы медлительны; они ходят в чужие земли — вы приросли к своему месту; удаляясь от родины, они рассчитывают приобрести себе что-либо, вы же опасаетесь, как бы, выйдя из пределов своей страны, не нанести ущерба тому, чем вы владеете» (Thuc., Hist., I, 70) Здесь, на наш взгляд, подмечена общая разница между полисами, которые были расположены на побережье и вдали от моря: многие античные утописты приходили к выводу, что вся порча нравов происходит из-за мореплавания и связанных с ним оживленной торговли, контактов с иноземцами и внешней экспансии18.

Еще одна цитата из Фукидида — знаменитая речь Перикла, в которой он восхвалял демократический строй Афин, — показывает, что некоторые афиняне прекрасно осознавали отличие их полиса от спартанского: «Мы живем свободной политической жизнью в государстве и не страдаем подозрительностью во взаимных отношениях повседневной жизни; мы не раздражаемся, если кто делает что-либо в свое удовольствие… Свободные от всякого принуждения в частной жизни, мы в общественных отношениях не нарушаем законов… и повинуемся лицам, облеченным властью в данное время… Государство наше мы предоставляем для всех, не высылаем иноземцев, никому не препятствуем ни учиться у нас, ни осматривать наш город…» (Ibid., II, 36—41). Обе приведенные цитаты, впрочем, носят резко полемический характер, поскольку относятся к периоду ожесточенной конфронтации двух полисов. Но были и такие исторические эпизоды, когда они совместно выступали против общего врага — персидских «варваров», пытавшихся перенести свою деспотию и свое «азиатское рабство» в свободную Элладу. В таких случаях Спарта и Афины на какое-то время «закрывали глаза» на существовавшую между ними разницу.

При всех различиях так называемых «аграрных» и «торгово-ремесленных» (варианты: «олигархических» и «демократических», «сухопутных» и «морских») полисов все они оставались античными гражданскими общинами, которые в основе своей имели гораздо больше общего, чем различий. Поэтому следует очень осторожно проводить параллели с антагонизмами современного мира, пытаясь вести речь о «закрытой» («тоталитарной») Спарте и об «открытых» («демократических») Афинах. Кстати, хотя в задачи данной статьи не входит рассмотрение вопроса о реальной степени демократичности афинского государственного устройства, мы должны отметить, что она была явно ограниченной с современной точки зрения19.

Итак, если считать главным признаком тоталитаризма лишь всеобщую регламентацию, то такой «тоталитаризм» можно без труда обнаружить не только в Спарте, но и в обществе времен III династии Ура, и в птолемеевском Египте, и в западноевропейских средневековых цехах, и в так называемом «государстве иезуитов» в Парагвае… Фактически почти вся история человечества при таком подходе может превратиться в «тоталитарную», и сам термин «тоталитаризм» утратит в этом случае какую бы то ни было эвристическую ценность. Более оправданным нам представляется подход, согласно которому тоталитаризм — специфическое явление индустриальной цивилизации, породившей в числе других проблем так называемую «проблему догоняющей модернизации». Говоря же о древней Спарте, вряд ли следует увлекаться поверхностными аналогиями: в «общине равных» можно обнаружить лишь отдельные «протототалитарные тенденции», причем речь в этом случае правильнее будет вести не столько о реальной Спарте, сколько о «спартанском мираже», созданном утопическим воображением некоторых древних авторов.

ПРИМЕЧАНИЯ

1Пельман Р. История античного коммунизма и социализма. СПб., 1910. С. 30—67. Русский перевод книги был выполнен с первого издания на немецком языке; в двух следующих изданиях термин «коммунизм» в названии был заменен на «социальный вопрос»: Poehlmann R., von. Geschichte der sozialen Frage und des Sozialismus in der antiken Welt. 3 Aufl. von F. Oertel. Bd. 1—2. München, 1925.

2Пельман Р. История античного коммунизма и социализма. СПб., 1910. С. 32—33.

3См.: Лурье С. Я. О фашистской идеализации полицейского режима древней Спарты // ВДИ. 1939. № 1. С. 98—106; Oliva P. Sparta and Her Social Problems. Praha, 1971. P. 10 ff.

4Рассел Б. История западной философии. Кн. 1—2. Новосибирск, 1994. С. 106.

5Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 1. Чары Платона. М., 1992. С. 7. Данные термины встречаются и в современной политологической литературе. См.: Гончаров Д. В., Гоптарева И. Б. Введение в политическую науку. М., 1996. С. 69; Филатова М. Н., Светенко А. С. Политология. М., 1996. С. 46.

6Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 1. Чары Платона. М., 1992. С. 218

7Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 1. Чары Платона. М., 1992. С. 228

8Berneri M.-L. Journey through Utopia. L., 1950. P. 45.

9Андреев Ю. В. Спарта как тип полиса // Античная Греция. Т. 1. Становление и развитие полиса. М., 1983. С. 198.

10Андреев Ю. В. Спарта как тип полиса // Античная Греция. Т. 1. Становление и развитие полиса. М., 1983. Спартанский эксперимент: «община равных» или тоталитарное государство? // Античность и современность. М., 1991. С. 14—15. О «спартанском тоталитаризме» говорится и в другой работе этого автора. Ср.: он же. Эмансипация по-спартански // Социальные структуры и социальная психология античного мира. М., 1993. С. 6.

11Из числа опубликованных на русском языке работ можно отметить следующие: Тоталитаризм как исторический феномен. М., 1989; Бородай Ю. Тоталитаризм: хроника и лихорадочный кризис // Наш современник. 1992. № 7. С. 121—130; Гаджиев К. С. Тоталитаризм как феномен XX века // Вопросы философии. 1992. № 2. С. 3—25; Джилас М. Лицо тоталитаризма. М., 1992; Ильин И. А. Наши задачи. Т. 1. М., 1992; Мушинский В. О. Сумерки тоталитарного сознания // Государство и право. 1992. № 3. С. 80—86; Хайек Ф. А. Дорога к рабству. М., 1992; Арон Р. Демократия и тоталитаризм. М., 1993; Ортега-и-Гассет Х. Болезнь века // Новое время. 1993. № 38. С. 56—58; Бутенко А. П. Тоталитаризм в России и пути его преодоления // Социально-политический журнал. 1994. № 11—12. С. 187—197; Рассоха И. Н. Тезисы о тоталитаризме // Полис. 1995. № 2. С. 147—155; Мировое политическое развитие: век XX. М., 1995; Тоталитаризм и его преодоление: актуальные уроки истории / Дневник Алтайской школы политических исследований. № 1. Барнаул, 1996; Филатова М. Н., Светенко А. С. Политология. М., 1996

12См.: Феномен восточного деспотизма: Структура управления и власти. М., 1993. С. 25, 143 и сл.

13Ollier F. Le mirage spartiate: etude sur l’idealisation de Sparte dans l’antiquite grecque de l’origine jusqu’aux cyniques. Paris, 1933; idem. Le mirage spartiate: etude sur l’idealisation de Sparte dans l’antiquite grecque du debut de l’ecole cynique jusqu’ a la fin de la cite. Paris, 1943; Tigerstedt E. N. The Legend of Sparta in Classical Antiquity. Vol. 1. Stockholm, 1965; Rawson E. The Spartan Tradition in European Thought. Oxford, 1969; Ferguson J. Utopias of the Classical World. L., 1975. P. 29—39 (ch. IV — «The Mirage of Sparta»).

14Подробнее см.: Андреев Ю. В. Спарта…, с. 211 и сл.

15См.: Чернышов Ю. Г. Платоновская утопия — «инструкция для организаторов тоталитаризма»? // Известия АГУ. Серия филология… Вып. 2. 1996. С. 39—41.

16См.: Аверинцев С. С. Плутарх и античная биография. М., 1973. С. 51 и сл.; ср. с. 185: «По мысли Плутарха, законодатель — это воспитатель своего народа, имеющий по сути дела неограниченную возможность формировать его нравы и наклонности»; Emerson R. L. Utopia // Dictionary of the History of Ideas. Vol. 4. N. Y., 1973. P. 460.

17Рассел Б. История…, с. 108.

18Подробнее см.: Чернышов Ю. Г. Мореплавание в античных утопиях // Быт и история в античности. М., 1988. С. 88—113; он же. Социально-утопические идеи и миф о «золотом веке» в Древнем Риме. Изд. 2-е. Новосибирск, 1994. Ч. 1. С. 32 и сл.

19Подробнее см., например: Маринович Л. П. Некоторые уроки афинской демократии // Античность и современность. М., 1991. С. 16—20; Фролов Э. Д. Политические лидеры афинской демократии (опыт типологической характеристики) // Политические деятели античности, средневековья и нового времени. Л., 1983. С. 6—22.

Tags: образование-политическая наука-история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments